24 часа кошмара. Хроники острого кризиса

«Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день?»
М. Булгаков. Мастер и Маргарита

23 марта, 15.47.

Получаю sms. «Здравствуйте! Ольга Александровна, можно задать Вам вопрос?» (Интересно, кто это). Отвечаю: «Попробуйте».

«Я не знаю у кого спросить. Можете пообещать, что не скажете матери?».

Понимаю, что это Вадим, молодой человек с которым я работала последние полтора года.

 

Отец Вадима обратился ко мне за помощью полтора года назад с жалобами на проблемы с его обучением. В прошлом учебном году Вадим часто пропускал занятия в школе, что частично было связано с его состоянием здоровья (регулярные простудные заболевания). В результате он не смог усвоить программу 10 класса, неудовлетворительно написал итоговые работы и был отчислен за неуспеваемость. Родителям он не сообщил о случившимся, подделал отметки в дневнике, и факт отчисления был вскрыт только в конце лета. К моменту обращения юноша поступил в экстернат, однако, родители опасались, что он снова начнет пропускать занятия и не сможет окончить школу.

На первой встрече Вадим сказал, что хочет получить психологическую помощь, так как сомневается в том, что сможет самостоятельно решить проблему с обучением. В беседе он проявил себя как высоко интеллектуально развитый молодой человек, но склонный к быстрому истощению, пресыщаемый, легко теряющий интерес, если вынужден заниматься чем-то длительно. Он запросто впадал в раздраженное состояние, особенно, если окружающая его обстановка не была достаточно комфортной. Так, раздражителями могли выступить цвет стен или состояние помещения, в котором он находился. Он с детства не испытывал удовольствия от контактов со сверстниками, был нелюдимым, имел только одного друга. Основным занятием, его интересующим, были компьютерные игры.

Отец Вадима в общении с ним очень холодный, рациональный, отвергающий и критикующий. Вадим платит за это сторицей. Они постоянно находятся в перепалке, обвиняют друг друга, спорят. Ощущение, что их основная задача – доказать свою правоту любыми методами. Однажды Вадим подтвердил это и сказал, что получает хороший заряд энергии, если удается вступить с кем-то в спор.

Отец уже давно не жил вместе с ними (с тех пор как Вадиму исполнилось 8 лет). При этом они поддерживали отношения.

Мать – усталая, депрессивная женщина, работающая на нелюбимой работе с одной целью – прокормить себя и Вадима. Все время раздраженная, склонная видеть в вещах и явлениях в основном их негативные стороны и, похоже, давно ничему не радовавшаяся. В отношениях с Вадимом она также, как и его отец часто критиковала его, была им недовольна, не могла сдерживать свое раздражение. Она ждала от Вадима трудолюбия, прилежания, чего-то, что всегда исповедовала сама.

Можно было предположить, что Вадим испытывает дефицит принятия, справедливого отношения со стороны близких ему людей и, также, дефицит просто отношений, эмоционального взаимообмена. У него не сформировались отношения привязанности с близкими взрослыми. Это – одна из причин его быстрой истощаемости, недовольства собой. Модели поведения в его семье также не были идеальными: обесценивание друг друга (причем, как выяснилось позже, это распространялось и на семьи бабушек и дедушек), развод родителей, депрессивность и неконтактность матери.

Юноше и его родителям были предложены регулярные встречи с целью выработки и поддержания режима подготовки к выпускным экзаменам. В течение последующего периода Вадим, сначала с отцом и матерью, а потом только вместе с мамой посещал психолога 1 раз в неделю.

Помимо основной цели (внешней организации режима подготовки), которая соответствовала запросу родителей, я сформулировала еще две цели терапии: создание большей близости в отношениях между Вадимом и его родителями и снижение уровня постоянной травматизации его личности их критикой и недовольством.

Во время встреч я требовала, чтобы в переговорах использовались только «Я-высказывания», так как ни одна из сторон не умела это делать. Кроме того, расписав план подготовки, я также поставила перед ними задачу начать перестраивать внутренние отношения, найти какие-то общие дела, которые они могли бы с удовольствием делать вместе, так как юноше явно не хватало отношений и радости в них.

Он обучался в экстернате, но, со слов мамы, не всегда регулярно посещал занятия, особенно те, которые ему не нравились. В то же время, он достаточно старательно придерживался нашего графика. Менять отношения получалось несколько хуже. Оказалось, что у членов семьи очень мало пересекающихся интересов. При этом они все-таки стали пробовать смотреть вместе старые фильмы и ходить в суши-бар.

Пропуски занятий участились к весне. Отец категорически отказался заниматься с Вадимом математикой, хотя и Вадим, и его мать нуждались в помощи. Несмотря на все это, юноша успешно сдал выпускные экзамены и сам поступил в университет на платное отделение.

Вадим повторно самостоятельно обратился ко мне в середине осени с жалобами на потерю интереса к обучению. Он даже сообщил матери, что собирается бросить учебу в университете. В беседе он рассказал, что вначале у него был энтузиазм, он с удовольствием ходил на занятия и выполнял функции старосты группы. Потом постепенно появилось раздражение, занятия казались скучными, слишком трудными. Все оказалось не так, как он себе представлял. Отношения с группой также не клеились: Вадим считал, что другие студенты относятся к нему плохо, намеренно игнорируют его (это было очень похоже на перенос).  Он объяснял это тем, что к нему нельзя относиться иначе, так как он «не хороший», и высказывал гордость по поводу тех своих качеств, которые позволяли ему выигрывать в «войне» с окружающими. При этом негативное отношение окружающих вызывало в нем злость, внутреннюю агрессию.

Его настоящая жизнь происходила в сетевых интернет-играх: там он чувствовал себя принятым другими участниками и успешным. Он рассказывал об играх с энтузиазмом, каждый раз его глаза загорались. Было ясно, что там все его отношения. Его единственный друг так же общался с ним, в основном, через игру.

Мы обсуждали его отношение к себе, и я старалась привлекать его внимание к тем его качествам, которыми он мог бы гордиться, которые могли бы стать опорой в его очень нестабильном, не принимающем восприятии себя.

В течение осени Вадим регулярно посещал университет, собирался сдавать зимнюю сессию и продолжать обучение до тех пор, пока не сможет найти себе более подходящее учебное заведение, соответствующее кругу его интересов. Однако ближе к экзаменам желание бросить учебу усилилось.

Он пришел на консультацию с мамой, хотел, чтобы я убедила ее в том, что он не обязан учиться, а хочет идти служить в армию. Он был зол на семью за то, что они постоянно пилили его, указывали на его недостатки. Каждая его инициатива встречала поток возражений. В армию он хотел из протеста, думая, что хоть на год сможет избавиться от домогательств родственников. Мы долго беседовали о том, что его может ожидать в армии, какие трудности могут встать не его пути, при его раздражительности от дискомфорта, при его быстрой истощаемости, склонности к иронии, нелюдимости. Ведь из армии обратно дороги нет. Это не университет и не работа. Он не знал, что делать. Я посоветовала ему постараться сдать сессию, чтобы остаться в университете до тех пор, пока он не пройдет полное медицинское обследование и не выяснит, есть ли у него основание для отсрочки. С матерью я говорила о том, что нельзя постоянно проявлять недовольство, что надо стараться поддерживать его в его инициативах. Если он хочет искать работу – пусть ищет, не надо каждый раз объяснять все минусы и опасности, которые убеждают его в том, что он ни на что не способен. Оба согласились с таким планом действий.

Через некоторое время я позвонила Вадиму узнать как у него дела. Он сказал, что плохо. Экзамены не сданы. Он бросил учебу. Объяснить, почему он изменил первоначальное решение продолжить учиться, Вадим не смог.

Я настояла на том, чтобы он прошел обследование и, вскоре, он лег в больницу в отделение экспертизы.

Через некоторое время лечащий врач сказал матери, что мальчик ему не нравится, что он не очень хорошо проходит тестирование и вообще какой-то эмоционально плоский, сниженный. Режим клиники позволял ему периодически ездить домой, возвращаясь обратно в дни обследований.

 

Итак: «Я не знаю, у кого спросить. Можете пообещать, что не скажете матери?».

Пишу ему ответ, немного с иронией: «Обещаю, что не скажу, если это не опасно для Вашей жизни».

Получаю ответ: «Это опасно. Случилась беда. Ничего не говорите. Выход только один – умереть».

Я не знаю, как описать ту пустоту, которая в этот момент на меня обрушилась. Страшная пустота, в которой есть одна светящаяся точка НАДО ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ. Пытаюсь связаться с ним по телефону – он сбрасывает набор.

Срочно звоню своей коллеге и наставнице М.А. Она очень встревожена. Практически весь последующий период она на телефоне и мы буквально продумываем каждую фразу, каждое слово. М.А. советует попробовать встретиться с ним.

«Давайте встретимся».

«Зачем? Это не нужно… Вы можете мне сказать, как это делается?»

(Еще лучше! Он хочет узнать у меня, каким образом ему умереть?) Обсуждаем с М.А., что в этой фразе есть свои плюсы – он хочет переложить на меня ответственность, что может говорить о его неуверенности, нерешительности.

Я понимала, что сейчас от меня очень многое зависит. Если Вадим обратился именно ко мне, значит у него со мной связаны какие-то ожидания. Это те обстоятельства, когда я имею возможность взять инициативу в свои руки, что, безусловно, важно в той кризисной ситуации, в которой оказался юноша. Также я интуитивно чувствовала ту боль, которая могла пробудить в нем суицидальные намерения. Я не знала, что с ним случилось, но, скорее всего, он в тот момент переживал одиночество и свою незначительность (дефицит принятия, отвержение близких - его болевые точки). Я понимала, что должна попытаться усилить наш контакт, дать ему почувствовать, что я являюсь тем человеком, для которого он важен, что я готова его понять и принять таким, какой он есть. Когда человек находится в состоянии кризиса, присутствие другого, качество бытия играют принципиальную роль. Важно, чтобы контакт не прерывался и чтобы он смог почувствовать мое внимание, серьезное отношение  и, по возможности, тепло, которое могло бы в нем усилить чувство жизни. Также мне казалось, что надо быть суггестивной, но в меру, чтобы это не вызвало у него протест, постараться вызвать в нем ощущение, что я точно знаю, как ему сейчас поступать, чтобы ему захотелось прислушаться, чтобы началась какая-то интеллектуальная обработка ситуации и уменьшилась импульсивность. 

«Я понимаю, что Вам сейчас плохо, но я хочу, чтобы Вы жили, несмотря ни на что».

«Вы бы так не думали… Если бы знали все. Простите меня. Я просто не знал, у кого спросить».

Связались с психиатром-суицидологом. Сейчас мне была очень важна поддержка специалистов, имевших опыт работы с такого рода проблемами, да и вообще необходим был мозговой штурм. Сбор помощников является существенной составляющей работы в ситуации кризиса, и я это смогла оценить в полной мере.

Психиатр говорит, что нужно быть с ним постоянно на связи, пытаться узнать детали, чтобы он хоть что-то рассказал о произошедшем. Спрашиваю, надо ли сообщать о случившемся матери. Она говорит, что если контакт с ней хороший, то можно. Контакт хороший, но я не знаю, чего от нее ожидать она эмоционально сложный человек…

«А что случилось? Давайте поговорим? Если я буду знать детали, я смогу для Вас что-то сделать».

«Кончается батарея… Тут уже ничего не сделать…»

Мысль о том, что контакт может прерваться из-за того, что сядет аккумулятор, меня просто шокировала. Это та ситуация, в которой нужно срочно пытаться его найти. Но возможно ли это? Подробно обсуждаем с М.А. следующую фразу. Надо сказать что-то, что могло бы его поддержать, связать с этим миром, показать, что мое отношение к нему не зависит от его ситуации, и, в то же время, не давать ему индульгенцию, ведь мы совсем не знаем, что случилось.

«Несмотря ни на что я хочу, чтобы Вы были здесь»

«Где?» (Уже хорошо, он не полностью «там», может не понять, что имеется ввиду).

«В этой жизни»

«Давайте не будем больше об этом. Еще раз прошу прощенья»

Может быть, мать что-нибудь знает? Может быть, они поссорились, и он просто больше не выдержал ее постоянного отвержения? Тогда можно будет попробовать воздействовать через нее.

Принимаю решение позвонить его матери. Нельзя больше тянуть. Если сядет батарейка, мы его потеряем из виду. Надо постараться не шокировать ее, а заставить что-то делать. В то же время, если она сообщит ему, что я ей позвонила, он может прекратить со мной разговаривать. Это будет плохо. Звоню ей, спрашиваю как дела. Она спокойна, сообщает, что все идет по плану, что Вадим до 1 апреля продолжает обследоваться в клинике и т.д. Я интересуюсь, где он сейчас. Был у бабушки с дедом, сейчас где-то на пути домой. Позвонил, сказал. что выехал минут сорок назад. Говорю, что он прислал мне несколько писем и мне кажется, что у него неприятности. Прошу мать найти его.

Мать ничего не знает и совершенно спокойна. Значит, между ними нет острого конфликта. Ее поведение – не повод для его теперешних реакций. В то же время все, что между ними было раньше – плохая поддержка. Он не доверяет ей. Он никому не доверяет. Может быть, только мне, да и то, не полностью. Он знает мою способность выслушать его. Я периодически очень точно схватывала его состояние, и это его всегда радовало, присоединялась к нему, была к нему справедливой, не давила. Достаточно ли этого, чтобы доверять?    

Продолжаем переписку.

«Что случилось? Где Вы сейчас?»

«Это не важно»

«А мне Вы важны»

«Ладно» (ответ, который предполагает некое окончание разговора, не понятно, что делать дальше)

Советуюсь с М.А. Придумываем фразу.

«На Ваше «ладно» мне хочется также и ответить»

«Ясно»

Начинаю новую «атаку», думая о том, что в кризисе надо быть директивным, настойчивым, брать ведение в свои руки. Все время пытаюсь донести до него его значимость для меня.

«Мне хочется Вас увидеть»

«У меня нет денег, чтобы заплатить… И мне не хочется никого видеть. Простите»

«Деньги не главное. С ними можно повременить. Может быть, увидимся не надолго»

«Не стоит»

«Я хочу с Вами поговорить, Вы важны для меня»

Нет ответа.

Звонит мать. Говорит, что не смогла с ним связаться. Он сбрасывает звонки. Написала sms, чтобы узнать, когда он будет дома. Он ответил, что еще не знает. Она попросила его приехать поскорее, так как ей нужно съездить с ним в магазин. Я прошу ее, чтобы когда он вернется, она была с ним как можно деликатнее, не ссорилась с ним, не ругала и внимательно понаблюдала за его состоянием, потому что он, похоже, чем-то очень расстроен.

«Вадик, как Вы?» (надо чаще обращаться к нему по имени, интересоваться его состоянием).

«Скверно»

«Вадик, у каждой самой скверной ситуации есть позитивное решение. Его не сразу видно. Я могу помочь его найти».

Вдруг, неожиданно:

«Над решением моей ситуации я думал почти 10 лет… Развязка пришла внезапно… Решать уже нечего. Спасибо в любом случае».

(Вот тебе раз! Что же это может быть. О чем он? Что длится уже столько времени? Пора попытаться узнать какие-то детали)

«Это связано с Вашими отношениями с родственниками?»

«Ладно… Это не связано с родственниками, компьютерными играми или учебой…»

Началась игра в загадки, похоже, его «зацепило». Тот, кто загадывает загадку, просто не может не сказать ответ. Иначе он не испытает чувства удовлетворения от глупости другого.

«Это касается Вашего отношения к себе?»

«Я человек как и все, мне не чужды чувства. Это называют «несчастная любовь» или как-то так… Только в моем случае все хуже, так как я не могу полюбить никого другого, поэтому выхода нет».

(Приехали. Никогда, ни в одном из наших разговоров он не упоминал о каких-либо романтических отношениях. При этом он утверждает, что история длится уже много лет… Надо звонить матери, может быть она в курсе. И выходить на объект «несчастной любви»).

Увы, мать ничего не знает. Ни теперь, ни когда-либо раньше Вадим никак не давал ей понять, что влюблен.

Тщательно готовим с М.А. следующую фразу. Я вспоминаю семинар Эльке Гарбе по травме. Мы обсуждаем, что он сейчас поглощен своей болью, но мне кажется, что надо как-то заставить его выделить страдающую часть, немного дистанцироваться и постараться испытать к ней сочувствие, позаботиться о ней, переключиться на заботу. Сейчас надо говорить не о нем лично, а о части его или о его душе. Ни то, ни другое не нравится М.А. «Часть» может быть воспринята как издевка (ведь он же весь страдает). «Душа» звучит высокопарно. Я говорю, что для подростка, страдающего от «несчастной любви», такие высокопарные выражения как раз могут подойти. В конце концов пишем:

«Я чувствую, что Ваша душа болит. И эту боль трудно вынести»

«Да… Поэтому мне пора на тот свет…»

(Все таки он, похоже, в воронке травмы…)

Звоним суицидологу. Она говорит, чтобы мы не беспокоились по поводу содержания наших высказываний. Говорить можно все, что угодно, главное, чтобы он чувствовал свою уникальность, неповторимость и единственность. Ведь, конечно, никто никогда ни до, ни после него не испытывал таких чувств как он. Так он думает сейчас.

«То, что Вы можете так сильно любить, делает Вам честь»

«Понятно…»  

Думаем, нельзя ли как-то вычислить его через телефон. Звоним коллеге, которая имеет отношение к МЧС. К сожалению, она не знает таких способов. Советует во что бы то ни стало найти девушку, уговорить, чтобы она ему написала, предложила встретиться и уже ехать туда со «скорой помощью».

Звонит мать в истерике. Она написала ему sms, спрашивая, когда же он, наконец, вернется. Он ответил, что не знает, что он уже двумя ногами в могиле. Она ничего не понимает, ничего плохого между ними не было. Накануне они немного поссорились, когда она вернулась из командировки, но не более чем всегда. Сегодня утром он был совершенно обычный. У дедушки с бабушкой тоже ничего особенного не было. Ей кажется, что он над ней издевается. Я прошу ее все время с ним переписываться, просить прощения, звать домой, говорить, что приготовила для него ужин, все что угодно, чтобы он понимал, что о нем беспокоятся. Мы не знаем, издевается он или нет. К таким заявлениям надо относиться серьезно. Главное, чтобы мы все время его «дергали», не давали думать о плохом.

Пробую еще раз дозвониться до него, но уже с городского номера. Он его не знает. Есть надежда, что, может быть, ответит... Нет. Опять сбрасывает звонок.

Пишет: «Весна – время самоубийц… Путей отхода у меня нет. Так что… Все нормально».

«Уход из жизни – непоправим. Вокруг Вас есть люди, которые любят Вас и беспокоятся о Вас. Звонила Ваша мама. Она очень напугана».

Вдруг:

«Треклятые родители всегда все портили и делали во вред».

Присоединяюсь, пытаюсь отразить его переживания.

«Вы на них очень обижены»

«Пусть они идут ко всем чертям»

(Как-то не вяжется с ситуацией. Несчастная любовь, о которой мать не подозревает, и такая ярость).

Обсуждаем с М.А., что эта его реакция сама по себе не плоха. Он разозлился и переключился на свою злость. Может быть, он что-то говорил родителям, но они его не услышали, отмахнулись, а он воспринял как то, что они ему мешают?

«Они мешали Вашим отношениям»

«Еще как! И если я выберусь каким-то чудом они об этом пожалеют! Клянусь!»

Очень хочется написать «Пусть, пусть пожалеют! Выбирайтесь!», но это импульсивное желание, так нельзя.

«А чем они Вам вредили?»

«Вот у матери спросите…». (Это его обычный способ перекладывать ответственность на мать. Когда он приходил с ней на консультацию, он очень часто на мой вопрос «Как дела?» отвечал «Пусть мать рассказывает». Я не дам ему сейчас этим заниматься. Пусть ведет себя как взрослый, самостоятельный человек).

«Мать может видеть все по своему. Только Вы знаете как это было на самом деле»

«Да разумеется… Только я».

Пауза. В это время звонит мать, рыдая. Она написала ему «Пожалуйста, возвращайся домой», а он ответил «Не могу, там засада». (Какая засада? Похоже что у него не все в порядке с головой). Еще он написал ей, что совершил ошибку, рассказав все О.А. (то есть мне). Я ее успокаиваю, как могу, говорю, что у него сейчас все вокруг виноваты, но надо продолжать ему писать, пока он отвечает. Она говорит, что у него, похоже, нет денег. Было только на дорогу к деду и обратно. (Еще этого не хватало).

«Мне просто некуда отступить… Я сам себе все перегородил»

Думаем над фразой. Как расширить его взгляд, немного потянуть время? Долго обсуждаем.

«Вадик, речь идет не об отступлении, а о том, чтобы не принимать сейчас кардинальных решений. Помните как в сказках: утро вечера мудренее».

Специально построили эту фразу, чтобы его немного спровоцировать.

«Чушь все это! Я уже наделал делов!»

Хочется написать «Вы что, кого-то убили, ограбили?». Нельзя.

«Что Вы сделали непоправимого?»

«1) Рассказал все Вам, значит родственники все знают 2) Послал последнее сообщение девушке».

Срочно звоню матери. На кого зарегистрирован его телефон? На нее. Пусть немедленно получит распечатку его контактов. Он писал девушке. У нас есть шанс ее вычислить.

«Что ответила девушка?»

«Ничего»

Надо дать ему понять, что дело может быть вовсе не в том, что она к нему плохо относится.

«Я думаю, она не знает, как реагировать»

«Может быть и так…»

 «Я беспокоюсь о том, где Вы. Сейчас холодно и уже темно. Почему Вы не едете домой?»

«Я же сказал. Путь домой мне закрыт».

Звонит мать, она едет в офис телефонной компании. Написала сыну, что выехала.

 «Вадик, что Вас удерживает? Чего Вы боитесь?»

Нет ответа.

«Вадик, Вы голодны и устали. Вы можете приехать ко мне».

Нет ответа.

«Вы также можете поехать к своему другу».

Нет ответа.

23 марта, 20.30.

Телефон не доступен.

Звоню суицидологу, спрашиваю как поступать теперь. Она говорит, что остается только надеяться, молиться и поддерживать мать. Милиция, скорее всего, не начнет его  разыскивать сразу.

Связываюсь с матерью. Сообщаю, что его телефон перестал отвечать. Она уже почти нашла офис. Я прошу ее получить распечатку и идти в милицию, писать заявление о пропаже сына. Она обещает так и поступить...

Звонит, что получила распечатку. Во-первых, выясняется, что он недавно звонил своему единственному другу Пете. Звонок короткий – 8 секунд. Друг говорит, что Вадим звонил откуда-то из метро, было слышно «осторожно, двери закрываются», но разговор прервался.

Девушкой оказалась бывшая одноклассница, с которой он не общался почти 5 лет. Недавно вдруг позвонил, поздравил ее с днем рождения и потом стал признаваться в любви, говорить, что ему всегда не везло с девушками, и требовать взаимности. Девушка ответила отказом.

Мать надеется, что он куда-то едет. Может быть домой. Я спрашиваю ее, где она собирается ночевать. Она отвечает, что тоже поедет домой. Я прошу, чтобы она нашла кого-нибудь, кто мог бы с ней побыть это время, поддержать ее. Она отвечает, что с ней все в порядке, что ей некого просить, уже поздно, а все немногочисленные знакомые живут на другом конце города.

23 марта, 23.00. Звонок по городскому телефону: «Здравствуйте, вы мне сегодня звонили на телефон…». Это Вадим. Сработал мой звонок с городского. Жив!

Я сразу: «Здравствуйте! Как хорошо, что Вы позвонили. Где Вы? Как Вы?». Начинает говорить, что он дома, что мать совершила ошибку, покинув квартиру. Теперь он там забаррикадировался и ее обратно не пустит. Пусть, мол, приедет, там посмотрим, что делать дальше. Настроение, судя по голосу, приподнятое, он возбужден. Я пытаюсь выяснить, что случилось, разговор прерывается.

Звоню матери, сообщаю ей, что Вадик жив и дома. Она отвечает, что он ей уже прислал sms. Как интересно иногда срабатывает тактика. Хотели выйти на девушку, а он смог из-за этого попасть домой. Если бы мать не уехала, он бы не вернулся.

Дозваниваюсь до него. Что случилось? Почему надо забаррикадироваться? Он сообщает, что мать пыталась его отравить. Как? Она уехала в командировку и оставила ему еду. Еда была отравлена…

Я понимаю, что у мальчика психотическое состояние. Похоже, что его непринятие себя и, возможно, сомнения в том, что это хорошо, то, что он вообще есть, спроецировались на мать. И теперь он уверен, что она ищет способ от него избавиться. Мы на одной из консультаций обсуждали с ним, что существует такая вещь как проекция: когда думаешь о себе плохо, может казаться, что другие уже заранее негативно к тебе настроены, хотят тебя обидеть.

Продолжаю разговаривать, выяснять подробности. Среди еды был творожный кекс. Он начал есть. Вкус был не правильный. Он дал собаке большой кусок. Собака съела и сразу ей стало плохо. Собака жива? Да, жива. Мать отравила кекс. Может быть он был просроченный? Нет, с датами все в порядке. Может быть его неправильно хранили, он же творожный? Нет, это он только так называется. Его можно хранить как угодно. Это мать отравила кекс. Это не вызывает сомнений. Она уже давно собиралась это сделать. Она хочет от него избавиться. Когда он писал тесты в больнице, там был вопрос «Не пытались ли Вас отравить?». Он пометил его. Психолог стал расспрашивать. Он все рассказал. Ему не поверили. А еще психолог спрашивал его, как он относится к самоубийству, является ли оно выходом из трудной ситуации. Он сказал, что выходом может быть и нет, но наилучшим решением всех проблем.

(Почему его еще тогда не положили в стационар?)

Мы долго беседовали о самоубийстве. Я сказала, что не согласна с его мнением. Это – не лучший выход. На том свете душе будет очень плохо. Он усмехнулся, мол, это Ваше мнение, как психолога. Я ответила, что может быть он и не верит в Бога, а я верю, и что я общаюсь с особыми людьми, с экстрасенсами. Они имеют контакт с «тем светом» и говорят, что он есть, и что нельзя уничтожать жизнь, не тобой данную. Потом наступает страшная расплата. Я очень старалась быть убедительной, приводить такие аргументы, с которыми трудно спорить. Он не смог ничего возразить, задумался. Потом мы еще немного поговорили. Я просила его быть со мной на связи, сообщать о своем самочувствии. Сказала, что очень хорошо к нему отношусь. Он сказал, что не знает никого, кто бы к нему хорошо относился и не хочет меня обижать, но не верит в мои слова. Я ответила, что если бы относилась к нему плохо, что если бы мне было все равно, то я не стала бы тратить столько времени на переписку с ним. Пусть это будет для него аргументом. Он помолчал. Потом поблагодарил за «психиатрическую помощь», сказал что очень устал. Я посочувствовала и пожелала ему лечь и заснуть. Он сказал, что вряд ли получится. Признался, что действительно готов был совершить самоубийство, но это оказалось трудным решением и ему не хватило силы духа. Я понимала, что необходимо дать ему возможность в любой момент ко мне обратиться, и попросила его звонить, если будет плохо. На этом мы простились.

Я позвонила матери. Сказала, что он не хочет ее пускать домой, думает, что она хочет его отравить, что я считаю его состояние не здоровым. Она стала говорить, что если он так к ней относится… Я ее оборвала и жестко сказала, что  он не относится к ней так, а серьезно болен, что у него бред и он нуждается в лечении. Она стала рассказывать о том, что он уже неоднократно говорил об отравлении, в шутку. Когда приносили продукты спрашивал: «Это не отравлено?». Она не воспринимала это всерьез. Также он и раньше обещал, что забаррикадируется.

Если бы я знала об этом раньше… Он мне ничего такого никогда не говорил, а для родителей проблемы с учебой были настоящими, а это – так, ерунда.

Потом вдруг снова раздался звонок. Вадим попросил меня честно рассказать, как все было, пока он отсутствовал. Я стала рассказывать, но прежде напомнила, что не обещала ему молчать. Я делала упор на переживания его матери, говорила о том, что если бы она хотела от него избавиться, то только бы радовалась его исчезновению, а не плакала навзрыд. Он отвечал, что так ей и надо.

Когда рассказ дошел до разговора матери с его другом, он сказал, что все хитрее закручивается, что его друг оказался предателем. Он поехал к нему домой, но там ему не открыли. Но он-то хитрый, он-то знает, что друг дома был. Да тот ему и сам потом во всем признался по телефону. Вадим наорал на него и бросил трубку. Это, конечно, он рассказал матери про девушку. Я возразила, что мать могла пообщаться с девушкой и без участия его друга, так как ее телефон был в распечатке.

Вадим стал говорить, что ему, видимо, придется уходить из дома, так как скоро приедет мать, она не сможет открыть дверь и вызовет милицию, а уж те его арестуют и посадят в тюрьму. Я попыталась выяснить, за что его могут посадить, ведь просто так в тюрьму не сажают. Он ответил, что это не важно. Родители все равно что-нибудь придумают, лишь бы от него избавиться.

Потом Вадим засуетился, сказал, что должен прервать разговор, так как получил сейчас sms, но не может открыть, а ему очень любопытно, даже если это письмо от матери.

Его возбужденное состояние, даже какая-то скрытая радость в голосе, любопытство успокаивали меня. Я уже была уверена, что намерение расстаться с жизнью ушло на второй план. Он так все закрутил, что теперь просто не сможет не дождаться развязки. Теперь главная задача – постараться изменить его взгляд на намерения матери.

Через некоторое время перезванивает и говорит, что теперь уж точно пора сматываться. Почему? Девушка прислала письмо, что у него надежды нет. При чем здесь необходимость уйти из дома? Сейчас приедет мать с милицией. Я стала говорить с ним, стараясь убедить в том, что мать не замышляет против него ничего злого. Что она много лет неправильно вела себя с ним, что она не знала, как правильно себя вести и страдала от этого. Что ее не научили. Ее родители, и он это прекрасно знает, очень сложные люди. Все, что она делает, расстраивает его, все эти бесконечные ссоры, недовольство друг другом. Но это вовсе не значит, что она хочет избавиться от него. Она одинока, также как он. У нее почти нет друзей, равно как и у него. Им трудно находить друг с другом общий язык. Они похожи. Разве ему пришло бы в голову ее травить, чтобы избавиться? Он тут же ответил, что нет, конечно, никогда в жизни. Тогда чем она уж так от него отличается? Почему она должна хотеть этого? Он несколько смягчился. Спросил, что ему тогда делать. Я сказала, что надо пустить мать домой, поговорить с ней. Она не сделает ему ничего плохого. Я стала уговаривать его лечь спать, отдохнуть как следует, ведь он так устал.

Потом позвонила матери, сообщила о разговоре. Она сказала, что переночует у родителей. Может быть, сейчас это для него лучше. Он действительно очень устал и вряд ли станет что-то предпринимать. Я попросила ее обязательно написать ему об этом. Она обещала.

24 марта, 8.35.

Пришли одна за другой две sms.

«Я дома, 1,5 часа говорила с ним по sms. Он ничего, но расстроен. Спит. Просил помочь найти новых друзей. В больницу отказался, сказал, будет хуже». (Это от матери).

«Ситуация такова. Я поставил матери ультиматум – пусть найдет мне новых друзей. Больше мне ничего не надо. Вадим». (Слава Богу, вроде он уже не воспринимает мать как отравителя).

Написала матери, что надо обязательно связаться с психиатром, который его наблюдает. Она обещала. Оказалось, психиатр сейчас в другой стране, связи с ним нет.

Пишу Вадиму: «Отлично. Как Вы хотите, чтобы она это сделала?»

«Мне все равно!».

(Он продолжает быть в негативе. Пытается поставить мать в ситуацию, практически для нее нереальную. Она никогда не сможет найти ему тех людей, которые ему понравятся. Он во всем будет искать подвох).

«А кого она найдет Вам тоже все равно?» Специально немного конфронтирую с ним, пытаюсь понять, что стоит за его требованием: действительно ли он сейчас поглощен идеей найти новый круг общения, или хочет подставить мать.

«Абсолютно… Мне как и любому другому человеку хочется общаться с людьми… Сам я не могу найти никого – пусть мать ищет. И мы сможем узнать кто она… Враг? Или друг?»

(Значит хочет все-таки подставить мать. Трудно представить, чтобы она смогла удовлетворить его, при его вечном недовольстве всем и всеми).

24 марта, 10.30.

Звоню суицидологу. Говорю, что мальчик жив, но, похоже, в приступе. Она велит срочно вызывать неотложку и забирать его в больницу. Хоть он и совершеннолетний, но то, что была попытка суицида является основанием для принудительной госпитализации. В другом случае требовалось бы его согласие. Другого варианта нет. Он будет сопротивляться. Мать должна завязать себя в узел. Если она не сделает этого – может случиться непоправимое. Она не сможет уследить за ним. Его нельзя оставлять одного, выпускать из дома. Советует говорить жестко, безапелляционно.

Звоню матери. Говорю. Она начинает что-то возражать, говорит, что ей кажется, что он вовсе не собирался ничего с собой делать. Я отвечаю, что мне все равно что ей там кажется, что была вся эта ситуация и у него может в любую минуту измениться настроение и он может быть способным на все что угодно.

Он пишет: «Где мне найти новых друзей?». У меня появляется легкое раздражение. Он хочет, чтобы я принимала за него решения? Сейчас нет такой остроты. У меня третьи сутки лакунарная ангина с высокой температурой. Вся эта история. Я еле стою на ногах и ворочаю языком. Все. Я говорила с матерью. Она знает, что надо делать. Теперь все в ее руках.

Отвечаю: «Вадик, давайте возьмем тайм-аут. Я сейчас тяжело больна. Немного оклемаюсь, и мы сможем продолжить. Ладно?»

«Хорошо… Тут уж мать пусть работает»

Представляю себе все, что будет, когда мать начнет «работать». Не выдерживаю.

«При ее необщительности и Вашем недоверии к другим, понадобиться много времени. Вы должны это понимать»

«У меня нет времени».

Не отвечаю.

«Что мне делать теперь?»

«Вадик, придется подождать. У меня высокая температура и я плохо соображаю».

«Хорошо. Я сам что-нибудь попробую придумать».

Проходит время.

24 марта. Около часа дня.

«Можете сказать, кто может мне теперь помочь?»

Ладно, думаю. Буду откровенна. Злюсь на мать, которая, конечно же, ничего не делает.

«Я думаю, что после того, что Вы вчера пережили, вам надо посоветоваться с врачом, успокоиться и потом уже с новыми силами что-то предпринимать».

«С каким врачом, вы думаете?»

«С психиатром. Он назначит седативную терапию». Специально использовала медицинский термин, чтобы выглядело убедительнее.

«Что это за терапия?» (Заинтересовался)

«Успокоительная»

«Ясно… Где мне найти психиатра?» (Вот это да. Я боялась, что это вызовет сопротивление, а он действительно хочет, чтобы ему помогли).

«Например, там, где Вы проходили экспертизу»

«? Мне ехать в ту больницу?»

«Это может быть хорошим вариантом»

«И как меня примут? Нет, не стоит» и сразу же «Место там плохое»

«Зато специалисты хорошие»

«Уж они меня там сгноят. Есть вариант ехать в мою коммерческую клинику».

Слава Богу, хоть какой-то вариант общения с медиками, который его устраивает. Если там профессионалы, они знают, что делать. На свой страх и риск пишу:

«Вы можете туда обратиться. Только обязательно расскажите все, как было. Иначе они не смогут помочь».

Через некоторое время звоню матери. Она сообщает, что они бегут в поликлинику и, что она мне потом перезвонит.

Звонит. Рассказывает. Вадим пустил ее утром в дом только после того, как она пообещала найти новых друзей и предложила несколько вариантов своих знакомых. Все утро он сидел в своей комнате и переписывался с ней по телефону. В районе 13.00 он вдруг вышел и сказал, что хочет поехать в свою поликлинику. Они поехали. Попали на прием терапевту. Та сразу заметила, что с ним не все в порядке. Он вел себя странно. Был угнетен, с трудом говорил, иногда речь переходила в покашливание. Они сообщили врачу, что Вадим вчера пережил тяжелый стресс, поссорился с друзьями. Сам Вадим стал жаловаться на то, что не может учиться. Врач говорила с ним ласково, спокойно, посоветовала обратиться к специалисту психоневрологу (у них в поликлинике такого нет). Когда они вышли из кабинета, мальчик сказал, чтобы мать шла домой, а он поднимется на четвертый этаж и там немного посидит, подумает, а потом тоже поедет домой. Мать так и сделала. Вышла из поликлиники и решила позвонить мне.

Смесь злости и тревоги охватила меня. Она знает, что его нельзя оставлять одного ни при каких обстоятельствах. Идея суицида может прийти ему в голову в любой момент. 

Я практически прокричала в трубку, чтобы она немедленно возвращалась, шла к тому врачу и объяснила, как все было на самом деле. Пусть они вызывают скорую и срочно забирают его. Она стала говорить, что не хочет применять давление. Я ответила, что если она его не доставит в больницу любым способом, она может его потерять. Убедила. Она побежала к врачу.

Я чертыхалась, ругала себя, ругала мать. Как можно было бросить его одного в таком состоянии. Теперь надо молиться, чтобы он ничего не учинил.

Через 10 минут посылаю ему sms:

«Вадик, как дела? Что сказал врач?».

Ответа нет. Звоню. Не берет трубку.

Звоню матери. Она подходит, говорит, что они в больнице и что она перезвонит.

24 марта, 15.30.

В поликлинике ей не помогли. Но она догадалась позвонить в то отделение, где он лежал, рассказать всю ситуацию. Там посоветовали: «Уговорите любым способом приехать к нам». Она пошла, нашла его, стала уговаривать: «Видишь, что сказал врач, тебе нужен психоневролог. Здесь его нет. Поедем в больницу, там есть специалисты». Он стал говорить, что там плохо, что они его оставят на ночь, что он не хочет. Она ответила, что, мол, доедем, там поговорят с тобой, а потом решат, нужно ли тебя оставлять. Он согласился. Поймали машину, поехали. В машине был эпизод, когда мать поняла, что он не в себе. Ему пришло сообщение с номера той девушки. Он вдруг весь напрягся, выпучил глаза, стал что-то говорить про какой-то остров, что надо позвонить на остров. Стал просить мать сделать это. Потом так же внезапно расслабился. Приехали в больницу. Его приняли очень доброжелательно, ласково, забрали в отделение и просили мать звонить утром. 

 

P.S. В эти дни я очень плохо себя чувствовала. Моими заветными желаниями были лежать и чтобы все меня оставили в покое. Но это был тот случай, когда я была единственным человеком, которому доверял этот мальчик, с которым он разговаривал и к которому прислушивался. Он и сейчас пишет мне письма из больницы. Я понимаю, что продолжение этой истории еще впереди. Но сейчас главное, что удалось сохранить Вадиму жизнь.

Я очень благодарна всем, кто помог мне в этот трудный момент. Без участия этих людей я бы не справилась со всей этой ситуацией. Никто не отказал мне в помощи. Никто не сказал, что занят и не может разговаривать со мной. Особенно я благодарна моей наставнице М.А., которая была со мной практически каждую минуту, несмотря на свои заботы.

Также я очень благодарна всем моим педагогам - тем, кто дал мне представление о том, как можно работать с подростками, с кризисом, в том числе и с кризисом суицида, с травмой, с психозами. 

Пройдя через все это, я отчетливо поняла, что выбрала чрезвычайно ответственную профессию.

P.P.S. Мне пришлось работать с ситуацией острого кризиса. При этом мой пациент находился в не вполне адекватном состоянии. Видимо, сильные эмоциональные переживания, связанные с влюбленностью, а затем и с отвержением, спровоцировали его защитные механизмы. Возник очень сильный перенос. Все близкие ему люди оказались в его сознании врагами, стремящимися от него избавиться. На самом деле, я уверена, он в этот момент переживал свою ничтожность, малоценность, стремление исчезнуть. В работе с этой ситуацией и в ее достаточно благоприятном исходе сыграл свою роль ряд моментов, о которых мне бы хотелось написать отдельно. Это:

  • Позитивный опыт отношений Вадима со мной. Я была человеком, который на протяжении некоторого времени (1,5 лет) демонстрировал ему свое внимание, понимание, уважение его интересов, признание его ценности и эмоциональное принятие. Я была для него «хорошим взрослым», которым не смогли стать его родные. Это, как мне кажется, и позволило ему ко мне обратиться и дальше поддерживать со мной контакт. Я поняла, что важно, чтобы в кризисной ситуации рядом с человеком находился кто-то, кому он доверяет, с кем согласится встретиться, ради кого, возможно, согласится не спешить - «значимый другой».
  • Серьезное отношение к ситуации, в которой оказался Вадим, сочувствие, готовность разделить ее вместе с ним. Мне кажется, что для его личности это было серьезной поддержкой, фактором повышения внутренней самоценности. Когда ощущение ценности собственной личности усиливается, появляется ощущение своей важности, нужности кому-то, труднее принять решение расстаться с жизнью.
  • Помощь коллег. Говорят, что «один ум хорошо, а два лучше». Это полностью относится к ситуации острого кризиса. Поддержку коллег, особенно, встречавшихся с подобными ситуациями в собственном опыте, невозможно переоценить. Это помогает найти неожиданные решения, а также повысить уверенность в себе, в чем очень нуждается специалист, оказавшийся в такой ситуации «крайним».
  • Директивность ведения ситуации. В какой-то момент я очень четко почувствовала, что нельзя сомневаться, колебаться (точнее, можно, но пациент не должен этого подозревать). Надо гнуть свою линию, стараться довести до его сознания, что жизнь является самым ценным, самым важным, что у него есть. Пациент нуждается в том, чтобы опереться на кого-то, кто в этот момент сильнее, опытнее его. Я в этой ситуации иногда была очень директивной и самоуверенной, какой никогда не бываю в обычной жизни. И это работало. Вадим начинал прислушиваться, не мог устоять под моим напором.
  • Переключение. В острой кризисной ситуации необходимо выиграть время. Часто какие-то действия совершаются импульсивно, без обдумывания. Время делает эмоции менее интенсивными, и человеку становится сложнее проявить решительность. Очень важно постараться переключить внимание пациента на что-то другое, по возможности не давать ему «погружаться» в травматические переживания. Надо задавать ему вопросы, выяснять какие-то детали. Если у него возникнет  любопытство, и даже направленная вовне агрессия, возмущение, — это хорошо, это может сбить «зацикливание», увести его от навязчивых депрессивных переживаний, влить энергию в его состояние. Так, у Вадима возникла сильная ярость по отношению к родителям и появилась новая цель — отомстить им, что, конечно, было абсолютно не совместимо с его идеей покончить с собой. В такой ситуации хороши многие средства, которые могут быть не допустимы в обычной жизни, потому что основная задача — ее (жизни) спасение.
  • Доступность. Специалист должен быть «на связи», и пациент должен знать о том, что помощь может прийти в любой момент, когда это ему понадобится.